Индивидуализм Печорина как психологическая доминанта его характера и мировоззренческая концепция

Индивидуализм Печорина как психологическая доминанта его характера и мировоззренческая концепция жизни.

Автор: Лермонтов М.Ю.

Индивидуализм Печорина как психологическая доминанта его характера и мировоззренческая концепция жизни.

Всеми критиками отмечено, что главный психологический «нерв» характера Печорина, главная внутренняя пружина его побуждений и поступков – индивидуализм. Действительно, на всем протяжении романа Печорин обнаруживает себя перед нами человеком, привыкшим смотреть «на страдания и радости других только в отношении к себе» - как на «пищу», поддерживающую его «душевные силы». Именно на этом пути ищет он забвения от преследующей его «скуки», именно этой «пищей» пытается заполнить как-то гнетущую пустоту своего существования. Он идет по жизни, ничем, в сущности, не жертвуя для других – даже для тех, кого любит: он любит тоже лишь «для себя», «для собственного удовольствия», - и именно индивидуализм, именно эта психологическая доминанта печоринского характера составляет главную сферу художественного характера исследования, главный объект художественного внимания Лермонтова.

Лермонтов раскрывает перед нами индивидуализм Печорина и рассматривает его не только как психологию, но и как определенную мировоззренческую концепцию жизни.

В самом деле, Печорин выступает перед нами отнюдь не как «стихийный» индивидуалист. Он подлинное дитя своего времени, времени поисков и сомнений, напряженной, лихорадочной работы мысли, все и вся подвергающей разъятию, анализу, пытающейся проникнуть до самых истоков «добра и зла». Плоть от плоти и кровь от крови своего поколения, Печорин находится в постоянном раздвоении духа, тяжкая печать рефлексии, постоянного самоанализа лежит на каждом его шаге, каждом движении. «Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его...» - говорит он о себе сам. И индивидуалистическая природа поступков отнюдь не секрет для него. Она вполне им осознана. Осознана как своего рода жизненная программа, философия жизни, покоящаяся на определенных мировоззренческих принципах. И Лермонтов специально подчеркивает это, специально акцентирует на этом внимание читателя.

С этой точки зрения ключевую позицию в романе занимает новелла «Фаталист».

Внутренняя «интрига», на которой держится композиционное построение романа, предполагает не только задачу вызывать в читателе интерес и напряженность внимания постепенным раскрытием загадки печоринской психологии. «Интрига» эта строится, бесспорно, и на стимуле «рассекречивания» мировоззренческих причин индивидуалистической психологии Печорина. Показав нам в «Бэле» и в «Максим Максимыче» едва ли не самые яркие образцы печоринского равнодушия «ко всему на свете, кроме себя», но ничего еще, в сущности, не объяснив; подтвердив это впечатление в «Тамани», да еще и заставив задуматься над многозначительной фразой, венчающей эту повесть: «Что сталось с старухой и с бедным слепым – не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих...»; предоставив нам, наконец, в «Княжне Мери» на примере неоднократных признаний и даже деклараций самого Печорина возможность окончательно убедиться в том, что индивидуализм вполне осознан самим Печориным именно как основной жизненный принцип, Лермонтов настойчиво ведет нас к вопросу, который действительно не может не возникнуть: какая же логика мысли привела Печорина – человека думающего, привыкшего во всем отдавать себе отчет, все подвергать трезвому анализу, во всем исходить из оснований, добытых, проверенных, взвешенных работой разума, - какая же логика мысли привела его к признанию необходимости и, видимо, даже разумности холодного правила «смотреть на страдания и радости других только в отношении к себе»?

Ответ на этот вопрос, возбужденный в душе читателя, и дает нам «Фаталист». После пари с Вуличем, утверждающим божественную предопределенность человеческой судьбы, Печорин возвращается домой пустынными переулками станицы. «Месяц, полный и красный, как зарево пожара, - пишет Печорин в своем «журнале», - начал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права. И что же? Эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником!..» Да, - признается Печорин, - после выстрела Вулича он поверил предопределению: «…доказательство было разительно, и я, несмотря на то что посмеялся над нашими предками и их услужливой астрологией, попал невольно в их колею». Но, тут же замечает он, «я остановил себя вовремя на этом опасном пути и, имея правило ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо, отбросил метафизику в сторону...»

Печорин действительно верен своему времени – времени, во всем пытающемуся идти «с самого начала»; времени, когда, по выражению Герцена, «вопросы становились все сложнее, а решения менее простыми». Печорин пытается идти «с самого начала», пытается решить вопрос о том, из чего исходить человеку при определении основных критериев и ценностей человеческой ж