Брак как пророческое служение

Никита Струве

Я заявил тему своего доклада «Брак как пророческое служение», а потом пришел в ужас от дерзости употреблять ответственнейшее слово «пророческое», к которому нужно всегда относиться с большим целомудрием. Но, так сказать, «громкость» этого заглавия пришла мне на ум от высоты христианского учения о браке, особенно — на фоне кризиса, который претерпевает институт брака в нашем предельно секуляризированном обществе. И еще неизвестно, достигнут ли предел секуляризации! В этом смысле постатеистическое общество бывших коммунистических стран, где более полувека Бог изгонялся из сознания людей, и наше, западное, в общем, не многим отличаются друг от друга. Они не очень отличаются по религиозному невежеству масс. Когда я говорю о массах, конечно, имею в виду студенческие массы, поскольку долгое время преподавал и с некоторым ужасом наблюдал, как растет религиозное невежество среди западных студентов и студенток, у которых напоминание об апостоле Павле вызывает крайнее удивление: а кто же это такой? По религиозному невежеству, по расшатанности вековых устоев, (конечно, не нужно идеализировать вековые устои — в них было много фарисейства — но все-таки они были, выглядели устоями), по показателю разводов (в Парижском округе десять лет назад треть браков заканчивались разводом, сегодня это уже половина) данные сходятся с теми, которые мы встречаем касательно России, Украины — к посткоммунистическим странам.

И вот мне показалось, что христианский брак носит «пророческий» характер именно в том смысле, что он возвещает сегодня больше, чем когда-либо. На самом деле он всегда носил этот характер, но сегодня, в нынешней сверхобычной реальности, может, больше, чем когда-либо.

В свое время монашество, когда оно появилось и расширилось в IV в., было пророческим институтом. Хотя оно существовало и существует, как определенная религиозная категория почти во всех религиях, но именно в истории христианской Церкви монашество носило именно пророческий характер. Такой общественный институт, как брак, не мог его носить, но в наше время как раз он начинает приобретать и это значение. Радикальная перемена началась на Востоке в коммунистических странах в связи с победой революции и марксистской идеологии. Затем она растеклась по Европе с севера, из Швеции, где восторжествовала гедонистическая форма тотализированного капитализма. И там, и тут она сопровождалась или прямым отрицанием религиозного начала в браке, или его предельным ослаблением. Впоследствии появились технические причины. Мы не можем называть их далеко отрицательными, но они облегчили и усилили перемену в нравах (я имею в виду массовое распространение почти совсем безвредных противозачаточных средств, которое позволяло целиком разъединить половую жизнь и задание этой жизни).

Социалистическая идеология принципиально подрывала или разрушала семью, поначалу, во всяком случае. Энгельс считал, что единобрачие произошло от желания отъединиться и, размножившись, передать богатство своему потомству. И в марксистской перспективе дети принадлежали не столько родителям, сколько обществу, то есть в конечном итоге — государству. Всякая радикальная революция вначале освобождает человека от наложенных обществом или им самим ограничений. В первые годы Октябрьской революции легче было развестись, чем переменить квартиру. Но постепенно государство накладывает свою руку на частную жизнь граждан и пытается ее отрегулировать. Вообще, вопросы любви, вопросы четы, вопросы семьи не были предвидены марксистской идеологией, они принадлежали к тем обширным областям человеческой жизнедеятельности, о которых марксизм и не задумывался. Единственное, к чему могло прийти целиком социалистическое организованное государство — это к регуляции любовных отношений. Любовь по талонам в определенное время, назначенное властью, была мастерски показана Евгением Замятиным в романе «Мы». Это, конечно, чистая антиутопия. Ближе всего к этому карикатурному идеалу подошел марксистский Китай в годы культурной революции, полноценно определив обязательный возраст для брака: 27 лет — для мужчин, 25 — для женщин и строго запретил всякие половые отношения до положенного срока. Затея эта, имевшая не только идеологические причины, но и желание ограничить деторождаемость в перенаселенной стране, естественно, оказалась неосуществимой.

На Западе освобождение нравов произошло мирным путем. В этом во многом было повинно фрейдовское учение, точнее, его восприятие. Сам Фрейд был верным супругом, хорошим семьянином, но его труды — объяснение всех психических и, главное, психопатологических состояний проблемами секса — оказали свое влияние. Культ тела, телесного удовлетворения, включение секса в ряд таксигических объектов, возможность безнаказанности в смысле последствий и привели к обострению кризиса семьи. Но и у современного общества, как в былое время у марксизма, нет своей философии пола и брака. И это несмотря на то, что христианство до сего времени может показаться миру устаревшим, отсталым. Это зависит отчасти от того языка, который мы будем употреблять в разговоре с миром. Только в христианстве мы находим стройное и вдохновляющее понятие о поле и о браке. И здесь, разумеется, нужно иметь в виду, что христианское откровение, христианское благовестие предельно антиномично. Антиномично само по себе слово Богочеловек. Вчера Сергей Сергеевич Аверинцев говорил, какое сложное понятие — слово Богородица. Христианство антиномично и почти во всех частностях и, в первую