Десятословие и естественный нравственный закон

прот. Игорь Перекуп

Божие и человеческое

Преподававшийся в дореволюционных школах предмет, на уроках которого дети обучались основам христианского вероучения и нравственности, назывался «Закон Божий». Это вполне соответствовало законническому взгляду, преобладавшему в то время (как, в частности, в преподавании этого предмета, так и вообще в понимании Божественного закона), потому что под влиянием западного схоластического богословия понятие закона Божия юридизировалось в сознании многих православных. Что актуально и поныне – стереотипный образ карающего Судии, прочно утвердившийся в массовом сознании, профанирует исконно церковное (апостольское, святоотеческое, православное) понимание закона Божия.

Если спросить современных учащихся, что такое «закон», они станут говорить о чем-то установленном сверху, за нарушение чего наказывают. Откликаясь на попытки их расшевелить наводящими вопросами, они постепенно, ощупью, возможно, придут к пониманию закона, как чего-то объективно существующего и незыблемого самого по себе. Может, вспомнят о законах природы… Вот в этом русле им и следует преподнести понятие Божьего Закона.

Для начала уместно обратить их внимание на законы человеческие, на область права. Эти законы (писаные и неписаные, общественные (гражданские), международные, профессиональные, ПДД и т.д.) издаются людьми и для людей, людьми исполняются или нарушаются, людьми же они и контролируются. Законы бывают плохими или хорошими, их неукоснительное соблюдение далеко не всегда приносит благо честным людям, а нарушение нередко проходит безнаказанно именно для закоренелых злодеев. Но это вовсе не является основанием для игнорирования законодательства, ибо стремление к справедливости, находящее свое воплощение в правовой системе, присуще человеку, как образу Того, Кто Всеправосуден.

Однако следует иметь в виду, что стремление к справедливости, как и многие другие естественные стремления человека, вследствие грехопадения замутнено примесью зла. Наши законы настолько хороши, насколько они соответствуют Божественной Правде. Не только церковные каноны, но и вся правовая система интуитивно восходит к Божественному Праву. Из чего Гегель заключает: «Если в целом нет никакого сомнения в том, что законы установлены Божественной волей, то не менее важно действительно познать Божественную волю, причем это познание не есть особая привилегия отдельных лиц, но доступно всем»[1].

Гегель в своих рассуждениях о связи государства и религии исходит из того, что государство есть «свобода в мире, в действительности»[2], а потому законы «суть развитие понятия свободы, которое, отражаясь таким образом в наличном бытии, имеет своей основой и истиной понятие свободы так, как оно постигается в религии»[3]. И еще: «Государственный закон есть закон свободы, он предполагает личность и человеческое достоинство и относится по существу к воле»[4].

Впрочем, не стоит идеализировать право как некий гарант гармоничного общественного бытия. Оно, по выражению русского религиозного философа В. Соловьева, есть всего лишь «низший предел или определенный минимум нравственности»[5]. «Ибо источник человеческих законов – источник смутный. Прозрачная струя нравственной правды едва видна в нем под наносом других, чисто исторических элементов, выражающих только фактическое соотношение сил и интересов в тот или другой момент»[6].

Не секрет, что законы нередко пишутся и принимаются «под заказчика», обычаи же уродуются предрассудками и суевериями. Корень этого зла в эгоизме, который не уничтожается правом человеческим, игнорирующим сущность происходящего и касающемся лишь внешней стороны событий. Это и есть отличие права от морали. «Право в интересе свободы дозволяет людям быть злыми, не вмешивается в их свободный выбор между добром и злом; оно только в интересе общего блага препятствует злому человеку стать злодеем, опасным для самого существования общества. Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он – до времени не превратился в ад»[7].

Право, выражаясь словами святого исповедника ХХ в. архиепископа Илариона (Троицкого), не уничтожает эгоизма, но «только утверждает его, охраняя от покушений со стороны эгоизма других людей. Цель государства, основанного на праве, в том, чтобы создать по возможности такой порядок, при котором эгоизм каждого его члена находил бы себе удовлетворение, не нарушая в то же время интересов другого… В этом неразрешимое противоречие права: оно утверждает эгоизм, но оно же и ограничивает его. А потому общество, основанное на человеческом праве, всегда носит в себе самом семена своего разложения, ибо оно охраняет эгоизм, который постоянно разъедает и разрушает всякое единение»[8]. То же самое по сути, но гораздо мягче говорит и В. Соловьев: «Положим, высшая нравственность (с аскетической стороны) требует, чтобы я был равнодушен к тому, что меня убьют, искалечат или ограбят. Но та же высшая нравственность (с альтруистической стороны) не позволяет мне быть равнодушным к тому, чтобы мои ближние беспрепятственно становились убийцами и убиенными, грабителями и ограбленными и чтобы общество, без которого и единичный человек не может жить и совершенствоваться, подвергалось опасности разрушения. Такое равнодушие было бы явным признаком нравственной смерти.

Требование личной свободы, чтобы оно могло осуществиться, уже предполагает стеснение этой свободы в той мере, в какой она в дан