Онтологическая неопределенность Cogito

В.М. Шкарупа, Омский государственный университет, кафедра философии

Знаменитое De omnibus dubitandum Декарта, выражающее собой принцип радикального сомнения, как известно, не относится к факту самого сомнения, откуда делается онтологический вывод о существовании сомневающегося. Я подчеркиваю: именно факт, т.е. мы всего лишь констатируем некоторую нам данность: я сомневаюсь (мыслю), следовательно, существую. Чисто логически констатация мыслительного акта влечет за собой констатацию экзистенциального акта. Мысль о мысли вызывает мысль о существовании того, кто эту мысль имеет. А это не что иное, как (психо)логическое следование мысли. Но становится это возможным лишь посредством умозаключения, как заметил Гегель: "Доказательство есть приведение в связь через опосредствование" [2, с. 274].

Но это чисто логически - при наличии большой посылки, которая, естественно, должна быть установлена (зафиксирована ее истинность) другими, внелогическими средствами. Однако как раз это и не удовлетворяет Декарта, который хотел бы одними лишь логическими средствами доказать незыблемость факта моего собственного существования (для меня самого), с тем, чтобы начать возводить здание метафизики на абсолютно прочном фундаменте, в котором никоим образом усомниться нельзя. Хотя, конечно, он понимает неудовлетворительность такого подхода, так как с помощью логики можно доказать все, что угодно (и схоластика, весь свой пыл против которой и направляет Декарт, прекрасно это продемонстрировала)*(1)

Этим, в частности, обусловлено появление так называемой нечеткой логики, созданной специально для теории нечетких подмножеств Л.А. Заде. "Математики и логики давно заметили,- пишет К.К. Жоль,- что в практике научного познания мы пользуемся не одной "универсальной" логикой, а различными логическими системами и методами. Все определяется выбором соответствующих теоретико-методологических установок, обусловленных типом решаемых задач. Так, если говорить об аксиоматической логике, то вопрос упирается в выбор системы аксиом. Как только аксиомы выбраны, то ни о какой нечеткости наших рассуждений не может быть и речи. Все утверждения, формулируемые на основе выбранной системы аксиом, должны быть строго и без противоречия увязаны друг с другом согласно правилам, установленным в данной системе аксиом" [6, с. 177].

Поэтому Декарт стремится обосновать свою метафизику (prima philosophia) не логически, но онтологически. И теперь, когда первопринципы онтологически заданы, начинает разворачиваться внутренняя аподиктичность логики, тогда мысль следует с непреложностью логических законов (т.е. логика аподиктична лишь внутренне, внешняя же аподиктичность задается онтологией - предданностью установлений, фактов, находимых нами как во внешнем, так и во внутреннем мире). Именно поэтому онтологический универсум предшествует логическому универсуму. Декартом же, на мой взгляд, предпринята, по существу, грандиозная попытка логической редукции онтологии.

Фактически к тому же выводу приходит и М. Мамардашвили. Дело в том, что тексты Декарта, как и тексты любого другого действительно глубокого философа, нужно читать не глазами, не внешне, но внутренно, спекулятивно, и тогда перед нами будет открываться картина, которая не обязательно будет совпадать с той, что открывается при поверхностном чтении его текстов, при поверхностном подходе к его размышлениям (однозначном, прямолинейном). Так и непосредственность заключения о моем существовании на основании cogito сменяется выводом об опосредствующем характере последнего, а именно опосредствованного существованием мира, в силу чего я только и получаю саму возможность мыслить, когисцировать. В рассуждении Мамардашвили, например, мы ясно улавливаем аналогичный вывод, когда он говорит, что "так называемый "крайний детерминизм" Декарта (как и Демокрита), выражающийся в превращении всякого телесного действия, животного или человека, в машину, есть на самом деле и утверждение высочайшей человеческой свободы. ...Декарт как бы говорит нам: в мире есть основания (вот детерминистическая цепь) для строгого, точного и последовательного мышления, и эти основания строгого и точного мышления таковы, что не только оставляют место для нашей воли и свободы выбора, но и делают их необходимыми в составе общей гармонии мира. ... Он считал, что в строгом смысле необходимыми являются как раз истины факта, а не логические - последние лишь возможны или условны, т.к. описывают только мыслимое, не высказывая никакого необходимого существования" [4, с. 40, 49].

Гегель отмечает еще один принцип, используемый Декартом для перехода от cogito к sum,- принцип тождества мышления и бытия. Поэтому когда Гегель рассматривает в своей истории философии картезианскую систему, он ополчается против Канта, считавшего, что бытие не числится в предикатах самой вещи - ее самость (сущность) еще не гарантирует нам ее непременного существования. Декарт, правда, тоже так считает, но это верно, замечает он, пока мы не касаемся самого размышляющего, ведь в таком случае "полагать, что мыслящая вещь в то самое время, как она мыслит, не существует, будет явным противоречием" [3, с. 316]. Стало быть, в одном пункте кантовский принцип нарушается - бытие становится предикатом, как только сам предикат одновременно выступает и как субъект - субъект мысли есть мыслящее (сама мысль), которая в силу этого и существует, т.е. приобретает бытие в качестве своего преди