Смерть бога в философии Ф. Ницше. Социально-философский анализ

С.А. Троицкий

Смерть Господина

«Оба чувства [воля к власти и воля к творению] тесно связаны; чувство действительности есть средство получить в свои руки власть преобразовывать вещи по нашему усмотрению. Удовольствие творить и преобразовывать есть коренное удовольствие! Мы можем постичь лишь мир, который мы сами создали» [1]. Роль Автора неразрывна с ролью Господина. Ницше же к этой неразрывной связи добавляет еще и роль Читателя (Познающего). Однако каждый читатель является автором своей концепции текста, своего личного толкования этого текста. На основе этого построения читатель и строит дальнейшую работу с этим текстом, дальнейшие рассуждения. А потому введение новой роли, роли Читателя (Познающего) нам кажется излишним. Интересен в связи с высказыванием Ницше другой аспект. Бог, творя, обрекает себя на вечное познание своих творений, а, следовательно, на вечное самопознание. В этом отношении верно замечание, что чтобы господствовать, необходимо знать то, над чем господствуешь. В противном случае господство будет малоэффективным. Поэтому Фуко назвал свое произведение «Воля к истине» здесь возникает коннотация с «Волей к власти» Ницше. Воистину воля к власти есть воля к истине.

Благодаря разложению простого единства Человека по рождению «выявлено чистое самосознание и сознание, которое есть не просто для себя, а для другого [сознания], т. е. оно есть в качестве сущего сознания или сознания в виде вещности. Оба момента существенны; так как они на первых порах неравны и противоположены и их рефлексия в единство еще не последовала, то они составляют два противоположных вида сознания: сознание самостоятельное, для которого для-себя-бытие есть сущность, другое несамостоятельное, для которого жизнь или бытие для некоторого другого есть сущность; первое господин, второе раб. […] Господин относится к рабу через посредство самостоятельного бытия, ибо оно-то и держит раба; это — его цепь, от которой он не мог абстрагироваться в борьбе, и потому оказалось, что он, будучи несамостоятельным, имеет свою самостоятельность в вещности. Между тем, господин властвует над этим бытием, ибо он доказал в борьбе, что оно имеет для него значение только в качестве некоторого негативного; так как он властвует над этим бытием, а это бытие властвует над другим, [над рабом], то вследствие этого он подчиняет себе этого другого. Точно так же господин соотносится с вещью через посредство раба; раб как самосознание вообще соотносится с вещью также негативно и снимает ее; но в то же время, она для него самостоятельна, и поэтому своим негативным отношением он не может расправиться с ней вплоть до уничтожения, другими словами, он только обрабатывает ее. Напротив того, для господина непосредственное отношение становится благодаря этому опосредованию чистой негацией вещи или потреблением; то, что не удалось вожделению, ему удается — расправиться с ней и найти свое удовлетворение в потреблении. Вожделению это не удавалось из-за самостоятельности вещи, но господин, который поставил между вещью и собой раба [2], встречается благодаря этому только с несамостоятельностью вещи и потребляет ее полностью; сторону же самостоятельности [вещи] он предоставляет рабу, который ее обрабатывает» [3].

О господстве и рабстве первым внятно сказал Гегель в «Феноменологии духа», но А. Кожев усматривает начало этой традиции задолго до Гегеля, в учении Аристотеля [4]. По его мнению, первым, кто заговорил о рабстве и господстве, был Аристотель. Однако если у Аристотеля рабство и господство — это врожденные состояния людей, то у Гегеля раб может стать господином, а господин может стать рабом. «Человек не рождается рабом или свободным, но создает себя тем или иным в свободном и произвольном Действии. Господин — это тот, кто шел до конца в своей Борьбе, с готовностью умереть или добиться признания, тогда как Раб руководствовался страхом смерти [5] и добровольно вошел в подчинение Господину, не добившись его признания» [6]. Речь идет о признании другого господином. Таким образом, Человек может стать господином только за счет другого (Раба). И в этом отношении Господина не было бы, если бы не было этого другого, поскольку, если бы все были бы готовы к смерти, желали бы смерти в случае непризнания, то есть были бы потенциальными Господами, то Борьба за признание осуществила бы это желание смерти, в результате чего остался бы один потенциальный Господин, который нуждался бы в признании, но это признание, которое получить было бы не от кого, следовательно, он должен был бы осуществить свое желание смерти сам. Но самоубийство есть погружение в телесность (вещность), следовательно, в Рабство. Таким образом, только Раб, убив Господина, может доказать, что это был именно Господин. «Смерть и Свобода представляют собой два («феноменологических») аспекта одного и того же; и сказать «смертен» — значит сказать «свободен», а сказать «свободен» — все равно, что сказать «смертен»» [7].

Следовательно, без Раба не бывает Господина. Господин не меньше зависит от Раба, чем Раб от Господина. Оба этих состояния вытекают из состояния Человечности, в котором нас уже застает рождение. Человек рождается уже не совсем животным. Он ставит под сомнение свою витальность. «Если, против ожидания, Человек прекращает отрицать данное и отрицать себя в качестве данного или врожденного, то есть творить новое и творить себя в качестве «нового человека», довольствуясь поддержанием идентичности с самим собой и сохранением «места», которое он уже