В поисках конкретности философствования

Герман Москвин

От философствования ожидают конкретности, но вместе с тем, оно не может быть поиском решения единичных проблем, даже очень животрепещущих и болезненных. В сфере чистого мышления не может довлеть злоба дня. Миру не нужно тысяча первое его описание, а наука может и должна сама себе определять свои принципы, избегая назойливых советчиков.

***

Самоутверждение в истине и через истину требуется от философствования и если такое самоутверждение происходит в развертывании мышления, то философия конкретна. Но, более того, такое самоутверждение, отлившееся в устойчивую форму, выражающуюся во всем многообразии поведения, является культурой. Следовательно, поиск способа утвердить себя в мышлении и поведении есть возрождение и вообще творение культуры. Обращение к преданию и традиции еще не есть возвращение культуры.

Велика духовная мощь исторической философии, но это - еще не наша духовная мощь. Обращаясь к исторической философии, мы встречаемся только с текстом, который, в свою очередь, связан с другим текстом и так до недостигаемого никаким героическим усилием последнего текста, о котором мы уже ничего не успеем сказать. Бесконечность текстов затягивает, превращая философствование в игру в классики, вернее, игру с классикой.

Classis означает порядок. Классическим называют сотворенный феномен, если он силой только своего явления встречающемуся с ним размышлению порождает новый порядок, с которым принуждена считаться субъективность. Флот божественных образов подчиняет себе произвол “голой субъективности”. Но таковое столкновение может означать поражение.

Подчинение чужому порядку - всегда поражение того, на чью субъективность были наложены оковы, даже если это оковы полезной дисциплины. Открытие классического мышления - всегда возвышающее душу, но, все-таки, сопереживание, углубление в чужую жизнь, следовательно, нарушение единства самосознания, от которого не спасает бесконечное бегство в детали и даже глубокое освоение историческо-философского материала.

***

С другой стороны, что-то мешает нам поступить так, как будто никакого философствования до нас не было, и начать с непосредственно данного, строя на его твердой основе свое мышление. Такого непосредственного начала нет в нашем духе и все его богатство (или вся его бедность) ощущается либо как нечто вторичное, либо как необоснованное и поэтому не позволяющее притязать на что-либо.

Вторичные образования могут быть отвергнуты критикой. Но то, что не имеет основания, должно его искать. Этот поиск может закончиться только обнаружением того, что необходимо в силу своей непосредственной явленности как простого, не могущего быть расчлененным на составляющие. Обретение такой непосредственной простоты и есть самоутверждение.

Но, с другой, субъективной, стороны, самоутверждение означает способность к сосредоточенности, т.е. различению “своего” от “чужого” и из субъективности воспроизводимой возможности отталкивания всякого не-Я. Сосредоточенность также есть ядро процесса жизни, требующей отказа от постоянных колебаний в преддверии жизни. Но это - не просто воля, бессмысленное устремление к случайно выбранной цели.

Сущностный выбор, укореняющий человека в историческом, может быть сделан лишь в средоточении духовного мира. Слишком многое должно быть пережито и принято в расчет, чтобы выбор стал действительным. Речь здесь не идет о попытке все учесть - такое требование можно выставить к бесконечному разуму, который именно в силу своей бесконечности не нуждается ни в чем. Речь идет о постоянном удержании углубленности в собственную природу разума. Но таковая природа не есть нечто данное, что только нужно удержать в сфере своего внимания. В этом случае никакой проблемы бы не существовало. Сосредоточенность есть постоянное открывание скрытой природы разумного и удержание этой природы в ее открытости в действовании. Этот подход архаичен.

***

Я сознательно хочу быть архаичным и наивным. Это позволяет, возможно, только по видимости, попытаться избежать сопереживания в пользу реального переживания духа, каковое только и делает философию конкретной, а философствование живым. “Живое” всегда причина самого себя, субстанция. Но жизнь можно определить также, как единство сознательного и бессознательного, причем бессознательное - основа и сила, двигающая различения, производимые сознанием.

Живое мышление субъективно, т.е. не отчуждено. Отсутствие отчуждения не означает “воли”, т.е. свободы от усилия, преодолевающего то или иное содержание. Такое преодоление может быть осмысленным или лишенным смысла.

“Смысл” полагается не содержанием, вовлеченным в мышление, а чем-то другим. Мы считаем, что действуем со смыслом, когда нам дана необходимость подчинения дисциплине, налагаемой на субъективность. Эта необходимость должна быть именно дана, т.е. должна присутствовать в каждой точке мышления не в силу субъективного усилия, а непосредственно. Жертвы, которых требует дисциплина, должны быть оправданы. Это оправдание не возникает в развертывании причинно-следственных связей (хотя по видимости может выражаться через причинно-следственное обоснование).

То, что присутствует непосредственно, не может быть ухвачено через логическую разработку, поскольку последняя основана на противоположном непосредственному поиске оснований в форме причины. Внутренняя необходимость переживается непосредственно и может быть схвачена посредством метафоры и с