Русская религиозная философия: около церковных стен

Александр Кырлежев

Под "русской религиозной философией" обычно понимается особое направление в истории русской интеллектуальной культуры XIX-XX веков, для которого характерно более или менее свободное философствование на религиозные темы (в русле христианства вообще и православия в частности). Топология "русской религиозной философии" Ч между европейской философской традицией, с одной стороны, и традицией церковно-богословской, с другой. Это и определяет ее специфику, понять которую невозможно, не пытаясь установить соотношение этой "религиозной философии" с обоими ее "соседями".

Обращаясь к ситуации, в которой возникла и получила развитие "русская религиозная философия", нужно задаться вопросом о собственно философии в русском культурном контексте. Мнений на этот счет существует множество, и разброс их весьма велик[1]. Одни ищут "философскую мысль" аж в русской языческой древности[2], другие не находят ее и у самых известных мыслителей XIXЧXX веков[3]. Как бы то ни было, очевидно, что оригинальных философов европейского масштаба Россия не дала. Те же, кто в той или иной степени получили мировую известность, относятся именно к "религиозной философии" (прежде всего и по преимуществу Н. Бердяев, в меньшей степени Л. Шестов, а также Вл. Соловьев)[4]. Иначе говоря, в эволюции новоевропейской философии Россия не участвовала, и речь может идти лишь о восприятии и освоении русскими европейского наследства. Однако наследство это включает в себя и предыдущие этапы, в том числе античный, патристический и средневековый.

И здесь нельзя не вспомнить мнение Густава Шпета: "Россия вошла в семью европейскую. Но вошла, как сирота. Константинополь был ей крестным отцом, родного не было. В хвастливом наименовании себя третьим Римом она подчеркивала свое безотчество, но не сознавала его. Она стала христианскою, но без античной традиции и без исторического культуропреемства. Балканские горы не дали излиться истокам древней европейской культуры на русские равнины. Тем не менее в наше время произносятся слова, будто Россия более непосредственно, чем Запад, восприняла античную культуру, так как-де она почерпала ее прямо из Греции. Если бы это было так, то пришлось бы признать, что Россия эту культуру безжалостно загубила. Россия могла взять античную культуру прямо из Греции, но этого не сделала"[5].

Ниже автор напоминает слова "идеолога третьего Рима" старца Филофея: "Аз Ч сельский человек, учился буквам, а еллинских борзостей не текох, а риторских астроном не читах, ни с мудрыми философы в беседе не бывах, Ч учуся книгам благодатного закона, аще бы мощно моя грешная душа очистити от греха". А затем приводит слова из послания Иерусалимского патриарха Досифея (1686): "Довольнобо есть православная вера ко спасению и не подобает верным прельщатися чрез философию и суетную прелесть". Шпет комментирует: "Патриарх боялся соблазна западной "прелести", но не догадывался противопоставить ей дух живой веры в ее действительном источнике. Он не догадывался, хотя бы с опозданием, присоветовать Руси обратиться к языку живого церковного предания и святоотеческих писаний"[6].

В результате вывод: "История нашей науки началась с Петра, но протекала в потемках общественного философского сознания. Лишь к концу второго века после Петра стало светать, отдельные и одинокие вершины зарделись золотым светом, умы стали просыпаться и разбрелись для дневной работы. В этом Ч история русской философии. Философское сознание как общественное сознание, философская культура, сама чистая философия как чистое знание и свободное искусство в России Ч дело будущего"[7]. (Напомним, что это писалось в 1922 году.) Позиция Шпета Ч строгая, новоевропейская. Но для нашей темы важно, что он обращает внимание на значимость патристики, т.е. богословия, именно как "главы" истории европейской философской мысли. Справедлив и диагноз: Россия эту "главу", по существу, пропустила Ч именно ее "философскую" составляющую. Об этом почти в то же время писал и Георгий Федотов в статье "Трагедия интеллигенции": "На первый взгляд, как будто, славянский язык Церкви, облегчая задачу христианизации народа, не дает возникнуть отчужденной от него греческой (латинской) интеллигенции. Да, но какой ценой? Ценой отрыва от классической традиции. <...> В красках, в сложных и мудрых композициях новых икон (особенно в начале XVI века) Русь выражала свои глубокие догматические прозрения... Но ведь "умозрение" открывается в слове. В этом его природа Ч природа Логоса.

Отчего же софийная Русь так чужда Логоса?"[8].

На "диагнозы" Шпета и Федотова откликнулся о. Георгий Флоровский в своем "опыте исторического синтеза" Ч книге "Пути русского богословия" (1937). Обратив внимание на важность и значимость "балканского наследства", он все же настаивал на том, что "кризис русского византинизма в XVI веке был... и выпадением русской мысли из патристической традиции". А в последней, "профетической", главе своего фундаментального труда отметил: "И позже всего просыпается в русской душе логическая совесть Ч искренность и ответственность в познании"[9].

Для нашей темы позиция о. Г. Флоровского имеет особое значение, поскольку именно он взялся судить русскую религиозную мысл