От обыденного к философскому образу научного познания (социокультурный аспект)

От обыденного к философскому образу научного познания (социокультурный аспект)

А. В. Волков

Едва ли сегодня придется кого-нибудь специально убеждать в том, что наука играет колоссальную роль в жизни человеческого общества. Почти все, на чем зиждется этот мир, порождено наукой, а без таких практических воплощений научного знания, как лекарства, телевизоры, автомобили, компьютеры и т. п., быт современного человека трудно себе представить.

Между тем, наряду с представлением о том, что наука является основой прогресса, в сознании любого человека имеет место и представление о том, как осуществляется научное познание, какова его специфика и т. д. Многие из этих обыденных представлений, надо заметить, носят мифологический характер. Одним из таких мифов является образ «знания без субъекта». Речь идет о том, что устами ученых говорит сама Истина, Природа, а личность ученого, как, впрочем, и все другие социально-психологические факторы, сколько-нибудь существенную роль в научном познании не играет.

Философия издревле была связана с демифологизацией сознания, поэтому мы постараемся показать, что описанный выше образ познания находится в противоречии с реальностью. Лейтмотивом нашего повествования будет мысль о том, что научное знание является одновременно и отображением познаваемой реальности, и состоянием познающего субъекта — как индивидуального, так и коллективного. В этой связи научное знание одновременно и объектно, и субъектно. Пробным камнем для экспликации этой мысли нам послужат такие особенности научного познания, как интерсубъективный характер научных данных, использование учеными различных приборов и, конечно, научный язык, с помощью которого фиксируются результаты наблюдений и экспериментов 1 .

Согласно привычным и распространенным воззрениям научное знание отличается от априорных спекуляций и произвольных измышлений именно тем, что имеет своим источником опыт, т. е. данные наблюдения и эксперимента. При этом важным условием получения научных данных является требование, чтобы эти данные имели не личный, чисто субъективный характер, а могли быть получены и зафиксированы другими наблюдателями, экспериментаторами, т. е. должны быть интерсубъективными.

Последнее суждение, само по себе верное и справедливое, оставляет, однако, в тени один немаловажный вопрос. А именно: какова специфика «механизма», производящего в человеке (исследователе) так называемые чувственные данные? Является ли этот механизм природным свойством человека, и тогда впечатления, полученные при эмпирическом контакте с предметом, у всех людей примерно одинаковые, или социально и культурно обусловленным, и тогда тождественность впечатлений зависит от процедур обучения и может в некоторых случаях варьироваться? Обратимся к небольшому примеру.

К середине XX в. в медицине были освоены операции удаления катаракты — помутнения хрусталика, резко ухудшающего зрение, и многие взрослые, слепые от рождения из-за катаракты, получали возможность восстановить зрение. Между тем, как это ни покажется странным, открывая глаза, прооперированный больной не получал никакого удовольствия, более того, эта процедура оказывалась для него довольно болезненной. Дж. Янг описал те трудности, с которыми сталкивался человек, ставший зрячим. Прооперированный больной говорит только о вращающихся массах света и цветов и оказывается совершенно не способным зрительно выделить объекты, распознать или назвать их. Он не замечает деталей очертаний самопроизвольно и не знает, какие черты важны и полезны для распознавания объектов в обыденной жизни. Так, например, один пациент, научившись зрительно распознавать яйцо, помидор и кусок сахара, не смог узнать их, когда их осветили желтым светом. Кусок сахара он узнавал, когда тот лежал на столе, но не узнавал, когда его подвешивали в воздухе на нитке [4].

Не сложно догадаться, о чем повествует данный пример. Очевидно, что зрительное восприятие, которое, как считается, дает нам факты наиболее непосредственно, — результат обучения, а не способность, приобретаемая автоматически. Мы учимся смотреть, культивируя определенный способ восприятия. Акт видения оказывается актом социальным, культурным 2 . Посмотрим теперь, какое значение имеет данный пример для понимания специфики научного познания. При этом будет уместно обратиться к некоторым методологическим соображениям и эпизодам из истории науки.

Когда употребляют выражение «научные данные», может показаться, что речь идет о том, что дается исследователю в готовом виде. Однако, как правило, «данные» в науке — это результат долгого и кропотливого труда 3 . В самом деле, что, к примеру, стоит за высказыванием ученого о том, что «в поле микроскопа сегодня появилось 100 больших по размеру, желтоватых, непрозрачных колоний и 2 меньшего размера, более светлые, непрозрачные колонии»? Следует указать на то, что нет и двух совершенно одинаковых колоний; поэтому можно сказать, что под микроскопом исследователь имеет 102 различные колонии. Между тем, когда ученый среди 102 колоний видит 2 отличающиеся от других, то он не обращает внимание на различия между 100 остальными и уже сделал выбор, какие различия считать существенными, а какие нет. Кроме того, в питательном бульоне, где выращивается бактериальная культура, наряду с колониями имеются и всякие случайные, побочные образования — зерна, точки и т. д. В этой связи, когда биолог говорит о том, что в поле микроскопа появилось 102 колонии, он о