Экономическая и антропологическая интерпретации социального обмена

А.Ю. Ашкеров

Ашкеров Андрей Юрьевич — кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН.

Антропологический и экономический подходы к социальному обмену обусловлены не столько различиями в предметных областях, сколько неявными предположениями, характерными для антропологии и экономики. Экспликация этих предположений позволяет прояснить меру взаимозависимости символического и экономического обменов. Без подобного прояснения нельзя распознать институциональные и поведенческие формы запечатления этой зависимости в социальных и мировоззренческих ансамблях различных исторических эпох.

I

Экономика исходит из того, что любая вещь имеет свою цену, которая устанавливается рынком. Распространение рыночных отношений при этом видится залогом эквивалентности цены и стоимости. Рыночные отношения, выступают, таким образом, в качестве безусловной ценности. В той мере, в какой тот или иной предмет воспринимается как "товарное тело" (К. Маркс), любой обмен становится экономическим обменом. Существует несколько аспектов этого превращения: во-первых, все социальные отношения сводятся к экономическим отношениям, во-вторых, мерилом общественной жизни оказывается полезность, в-третьих, критерием истинности познания делается эффективность, в-четвертых, способы обоснования ценностей совпадают с формами определения стоимостей, и наконец, в-пятых, онтологическая проблематика растворяется в проблематике экономического производства и обращения.

Политическая экономия заставляет нас отвыкнуть от того, чтобы усматривать в вещах какую бы то ни было субстанцию. Распространение политэкономического видения вещи приводит к тому, что она на наших глазах стремительно теряет всякую субстанциональность. Только благодаря привычке начинает казаться само собой разумеющимся, что общественное производственное отношение принимает форму вещи [1, с. 27]. Одновременно условием распространения этого видения является рассмотрение товара как концентрированного выражения вложенного в него труда. Знак равенства между вещью и товаром ставится только в том случае, когда труд выступает субститутом социальной практики, когда развитие общества предстает результатом трудовой деятельности, а само оно кажется эпифеноменом организации "производительных сил".

Все что подвергается экономическому обмену, доказывает свою относительность. Относительность меновой стоимости, — в силу того, что она целиком располагается в сфере количества, — признается относительностью par excellence. "Меновая стоимость прежде всего представляется в виде количественного соотношения, в виде пропорции, в которой потребительные стоимости одного рода обмениваются на потребительные стоимости другого рода — соотношения, постоянно изменяющегося в зависимости от времени и места. Меновая стоимость кажется поэтому чем-то случайным и совершенно относительным, а внутренняя, присущая самому товару меновая стоимость (valeur intrinseque) представляется чем-то contradictio in adjecto [2; с. 42-43]. Однако относительна не только меновая стоимость вещи, которая возникает как продукт сопоставления одних потребительных стоимостей с другими потребительными стоимостями. Относительна и ее потребительная стоимость, — хотя она вроде бы целиком должна располагаться в сфере качества. Дело в том, что потребительная стоимость предметов определяется исходя из их полезности, обоснование которой пронизано практическим утверждением универсального господства рационального расчета. Иными словами, все, исторически связанное с утверждением всеобщего характера экономической практики и всеобщности экономического видения мира, делается сосредоточением предметной субстанции. Это приводит к тому, что количество выступает основной составляющей качества и одновременно как бы основным качеством. Субстанциональностью наделяется сама экономика, то, что Маркс принял за "привычку к повседневной жизни". Критика товарного фетишизма обернулась тайным превознесением производственно-экономического фетишизма. Такого рода фетишизм — не "вымышленная" абстракция, а абстракция вполне "реальная". Об этом точно высказывается Славой Жижек: "Система категорий, предполагаемая научной процедурой, присущая ей — прежде всего, конечно, ньютоновской модели естествознания — система понятий, посредством которой она описывает природу, уже была представлена в социальной действительности, уже работала в акте товарного обмена. Прежде чем мысль появилась в виде чистой абстракции, абстракция уже работала в социальной действительности рынка. Товарный обмен предполагает двойную абстракцию: абстракцию изменения характера товара в акте обмена и абстракцию конкретного, эмпирического, чувственного, частного характера товара..." [3; с. 24]. Иначе говоря, мы сталкиваемся с производственно-экономическим фетишизмом как с социальным артефактом, изучение которого может помочь охарактеризовать существование капиталистических обществ, зародившихся, когда любые отношения социального обмена оказались редуцированными к экономическому обмену и стали восприниматься как его проявления, а сам обмен начинает концентрировать относительность относительного, превращаясь в глазах экономиста в обмен стоимостями.

Перспектива эквивалентности обмена стоимостями подтверждается самим фактом существования денег. Фактически данный обмен является обменом отношениями, приводящим последние к некоему общему знаменателю, которым и выступает полезнос