Универсализм прав человека и патриотизм (Кантовское политическое завещание нашему времени)

Ридель М.

"Универсализм" - так называлось некогда парадигмальное учение христианской теологии о всемилостивости, согласно которому божественная благодать спасет всех людей после смерти. Сегодня это слово описывает парадигму дискурсивной этики, согласно которой выполнение рационально аргументированных обществом обязанностей может позволить людям жить по универсальным нормам морали и права. Для этого ее представители апеллируют к принципу универсализуемости, который, как они полагают, заложен в моральном законе практического разума. Не в каждой его формулировке, но в идее основополагающей формулы категорического императива, обязывающей поступать согласно такой максиме, "руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом"[1] - формулы, которая "ответственна за внеперсональный или всеобщий характер значимых моральных предписаний"[2] . Так мы встречаем ее в формулировке кантовского принципа права: "Прав любой поступок, который или согласно максиме которого свобода произвола каждого совместима со свободой каждого в соответствии со всеобщим законом"[3] . Все ее содержание, так думали о кантовской "Метафизике нравов" уже неокантианские интерпретаторы Канта к началу нашего столетия, можно, собственно, передать одним единственным законом: живи логично, законосообразно, короче: универсалистски"[4] .

Такое понимание мало совместимо с характером кантовского морального закона как синтетического суждения a priori. Универсальный закон содержит возможность своей конкретизации применительно к выбору максим, осуществляемому индивидированным "Ты". Максимы касаются основ человеческого поведения (Кант говорит об образе жизни и понимает под этим то, как ведут себя - ответственно или как попало, правдиво или лживо), которое должно быть оценено на предмет соединимости с законами нравственности, для чего наряду со свободной деятельностью способности суждения предполагается свобода в идее первого лица, свобода сознания быть обязанным познавать с оглядкой на закон (как "факт" "разума"). Оценка sub speciei universalitatis (скажем, на примере лживого обещания, основанного на одностороннем искажении воли) показывает, почему закон по сути дела содержит принцип, который обнаруживает свойственный ему характер всесторонности (в первоначальном словоупотреблении универсальности) только в процессе конкретизации через собственную (индивидуальную) волю.

Кажется, что дискурсэтическое истолкование принципа универсализуемости полностью скроено по меркам кантовского всеобщего принципа права, который является принципом не индивидуированного "Ты", возвышающего максиму в закон собственной (доброй) воли, а принципом "всеобщей воли", позволяющей в идее a priori объединенной воли всех распознать целостность человеческих прав как возможность обязывания других. Но это только кажется. Ведь Кант дает еще вариант всеобщего закона права, формулировка которого привязана к формулировке категорического императива: "... поступай внешне так, чтобы свободное проявление твоего произвола было совместимо со свободой каждого, сообразной со всеобщим законом"[5] . Характер этого закона, что Кант распознал с самого начала, не исчерпывается знанием идеи разума о всеобщей, законосообразной воле всех. Он во многом зависит от понимания того, какими средствами можно отвечать на оказываемое другими сопротивление закону, которое, исходя из опыта, никогда нельзя полностью исключить. Тем самым возникает вопрос, позволительно ли в свете всеобщей законосоообразной воли применение принуждающего к закону насилия, гарантирующего право каждому.

Право in abstracto, говорит Кант, и он это говорит в связи с тем первоначальным насилием, которое предшествует закону как основной данности совместной человеческой жизни, и "позволяет думать о себе независимо от средств, благодаря которым оно может быть актуализировано. Но in concreto ради надежности необходимо видеть, благодаря чему оно может быть актуализировано". Правовая проблема при таком понимании состоит в том, чтобы универсальность понятия права, которая в христианском учении о естественном праве раннего нового времени вплоть до Лейбница отождествляется с любовью к божественной справедливости (justitia universalis), а у Канта, как мы увидим - с уважением права человечества (jus connatum), конкретизировать применительно к условиям включения в право форм публичного насилия. Выражаясь формально-этически: "Что возможно в универсальном и абстрактном познании, не всегда возможно в конкретном, потому что универсальное определение не учитывает многих предикатов, которые даются in concreto; поэтому, то, что не противоречит universali, может противоречить individuo или speciei"[6] . На трансцендентально-логическом языке "Критики чистого разума" (1781) это звучит так: "Мораль (в ней сообразно структуре первоначально запланированной Кантом метафизики нравов содержится также право) "всегда может быть дана in concreto, хотя, правда, лишь отчасти; более того, она - необходимое условие всякого практического применения разума"[7] .

Попытаемся немного осовременить трансцендентально-философский подход "Критики чистого разума". Все фундаментальные понятия, в том числе практические, которые из-за содержательной связи с общими основами человеческого бытия относятся к предметам удовольствия или неудовольс