Неотвратимые объятья памяти

Роман МАНЕКИН

Говорят, что восточные славяне спустились на Русскую равнину с Балкан. Причем, двигались они якобы бы двумя потоками: северным - через Прибалтику и далее к русским «Великим Озерам» (бассейну Невы, к Онеге и Ладоге) - и южным - от Северного Причерноморья по многоводным рекам (Днепру, Днестру) к днепровским порогам, разом, таким образом, оседлав торговый и военный путь «окраинной» Восточной Европы: «из варягов в греки». Так это было, или иначе – пусть об этом судят специалисты. История, особенно история дописьменная, - дело, как известно, темное. Но, если миграция славян действительно проходила указанными маршрутами, то, очевидно, что на «северном фланге» им в спину дышали германские племена, «тотально», «под корень» вырубившие славянскую Пруссию, а с Юга – расчетливо щурили глаза и скалили кривые, как ятаганы, зубы вначале хитроумные работорговцы греческой «Романии», а позже - их исторические (а в чем-то, быть может – культурные?) преемники: турки-сельджуки и турки-османы. И кто бы в том сомневался? - славяне ушли от теплого Моря в дремучий Лес и гулкую Степь не от хорошей жизни; не ласковый прием ждал «пионеров» и на новой родине: на лесных засеках их «скрадывали» приторможенные, но основательные и меткие емь, чудь и меря, а бурлящий вулкан Великой Степи регулярно извергал в упорядоченный земледельческий славянский мир потоки самых причудливых этнических конгломератов.

И все же, согласитесь, этническая память – предельно коварная вещь! И кто знает, какими мотивами руководствовался доблестный Святослав (Сфендослав) Игоревич, воспитанник скандинава(?) Асмуда, союзник и жертва печенега Кури, когда двинул дружины воинственных руссов на завоевание дунайской Болгарии? Кажется, Лев Гумилев где-то писал, что сын св. Ольги (Елены-Нельги) и беспутного Игоря был везучим и доблестным воином, но вряд ли - дальновидным политиком. Выступив в защиту Черноморской Руси (так считает Г.В.Вернадский), Святослав разгромил иудейскую Хазарию и, тем самым, задолго до начала монгольского нашествия, отворил татарской коннице врата в ослабленную феодальной раздробленностью Русь. (Впрочем, последнее – разумеется, вольное историческое допущение! Откуда Свендослав мог знать, что, казалось бы, еще полудикая Русь, чуть окрепнув, тут же впадет в хаос феодальной раздробленности?) Как бы там ни было, но в результате татарского нашествия население Руси ополовинилось, а с Севера-Запада на земли восточных славян двинулись «свиньи» «тевтонов» и «меченосцев», в обозах которых и вслед за ними – тянулись немцы и шведы, литва, чудь и емь. Грозные, грозные пришли лета. Настолько тяжкие, что св. равноапостольный Александр Невский – вождь самого северного, так и не добытого татарами сколка восточнославянского мира - понужден был «отвернуть светлый лик» от тотально уничтожающей Европы. Отвернуть и испить кумыс со спорадически более жестокой, но системно менее опасной Степью.

Не берусь судить верно это суждение, или ошибочно, но некоторые специалисты и по сей день рассматривают историю Великого Княжества Литовского, Русского и Жемайтского и Московского княжества (от Михаила Хоробрита до Ивана Калиты), как «европейский» и «азиатский» проекты развития восточнославянской цивилизации. Не знаю… Очень может быть! И, тем не менее, очевидно, что даже в самый пик разорения Руси, русичи – и московиты, и «литовские (жемайтские)» - ни на секунду не забывали о том, что они - европейцы. И именно поэтому, как только агрессивная энергия Степи пошла на убыль, вожди восточных славян (собственно, начиная уже с Ивана III), тут же обратили свои взоры в Европу. Нет-нет, вектор этнического движения, а, по большей части, малая заселенность Степи, Леса и Севера, а, главным образом, хищническая жестокость центральных властей, по-прежнему, толкали восточных славян все дальше на Юг, на Восток и на Север. Но вот, что касается государственной политики…

Начиная с Ивана III, юго-западный и северо-западный вектор все больше и больше начали приобретать статус ведущих во внешней политике Московии-Руси. Интересно, что с падением Константинополя (29 мая 1453 года), а также с началом разрушительных социальных процессов в Южной, Центральной и, с некоторой задержкой, в Северной Европе, древний путь из „варягов в греки” (не огибать же целый континент!), в целом, утратил стратегическое значение. Огромная территория, включающая в себя Аравийский полуостров, отдельные районы Африки, значительную часть Малой Азии и, через Кавказ, к Азии Средней, подпали под влияние текстуально родственной, но поведенчески принципиально иной мировоззренческой, когнитивной и этической парадигмы, нежели та, что устоялась в Западной Европе. Что, впрочем, никак не отразилось на генеральном повороте Москвии к Европе. Вот что такое инерция исторической памяти!

И, тем не менее, еще очень долго, опоясанное с Востока и Юга „мусульманской дугой”, Московское царство оставалась закрытой государственной системой. Что там на самом деле творилось в темных кельях краснокирпичного Кремля времен Василия и Ивана Грозных достоверная, подтвержденная неоспоримыми источниками, история стыдливо умалчивает. На поверхность черных вод у ручья Черторый в Москве и реки Шексны у далекого Горицкого монастыря всплывали только изломанные прелые трупы. Но вот, в 1649 году, по приглашению постельничего Алексея I Михайловича Федора Ртищева, от Андреевского спуска на Воробьевы Горы прибыли иноки Киевского братства Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский, Данило Птицкий, Симеон Полоцк