Декабристы и их время

Бокова В.М., к.и.н.

В наше время, когда фальсификация, которой в последние десятилетия подвергалась отечественная история, стала, наконец, очевидной, сделалось модным «пробовать на излом» кумиров прежних лет, и жертвами этой моды становятся теперь, в частности, и декабристы. Наиболее часто их третируют как людей, «нарушивших присягу» и тем поставивших себя вне законов общества, а также как деятелей, «с которых, собственно, все и началось».

Отдавая должное политическому темпераменту современных критиков декабризма, следует с сожалением констатировать, что оба вышеприведенных тезиса демонстрируют полную неосведомленность их авторов в обстоятельствах дела.

Прежде всего, никакой присяги декабристы не нарушали, потому что никто из них присяги Николаю I не приносил, а прежняя, Александру I, со смертью последнего утратила силу. Во время следствия вопрос о присяге специально выяснялся, и обнаружилось, что в этом отношении никто из подследственных закона не нарушил. Более того, мятеж на Сенатской площади происходил, как известно, под лозунгом «Конституция и Константин», и большинство рядовых участников, не только солдат, но и офицеров1, искренне верили, что, выходя на площадь, они демонстрируют свою верность законному императору Константину I, от присяги которому их хотят заставить отказаться. У руководителей мятежа, конечно, были и другие цели, но и эта объективно существовала.

Что же касается вопроса «с чего все началось?», то и здесь вести отсчет с декабристов, хотя бы даже ту цепь событий, которая привела, наконец, к октябрю 1917 года, вряд ли возможно. Роковое противостояние государства и общества, разрешившееся в конце концов насилием и кровью, имело не только более ранние корни, но и еще более ранние «семена», восходящие к монголам, к принятию христианства по византийскому образцу, а может быть, и к еще более ранним обстоятельствам.

Декабристы, безусловно, не первыми подняли в России вооруженный мятеж — вспомним хотя бы стрельцов. Не первыми в России они обсуждали цареубийство — и не совершили его, еще до них и без особых рассуждений российские дворяне умертвили нескольких своих царей. Царственная кровь лилась в России и в XVIII в. (от царевича Алексея до Павла), и в XVII (убиенный Федор Годунов был совершенно законным наследником русского престола), и в XVI (царевич Иван), и много, много раньше. И уж, разумеется, не декабристы первыми заговорили о конституции: еще в начале XVII в избрание на русский трон королевича Владислава обставлялось условиями, создававшими подобие конституционной монархии, — и не первыми обратили внимание на «позор крепостничества»: еще князь Василий Васильевич Голицын, фаворит царевны Софьи, размышлял и писал о плачевном положении русского мужика.

После августа 1991 г. иные из наших публицистов проводили прямую аналогию между этим событием и 14 декабря 1825 г., но и тут их правота вызывает сомнения. Мятежи, конечно, все похожи друг на друга. Существует даже особая типология переворотов, насчитывающая с добрый десяток общих показателен. И все-таки параллелей между 19 августа и 14 декабря (если не считать, конечно, того, что оба эти события приходились на понедельник) гораздо меньше, чем, скажем, между 19 августа и 28 июня 1762 г., когда «случилась революция» (именно так это называлось в XVIII — XIX вв.), возведшая на престол Екатерину Великую. И там, и здесь задолго до события ходили будоражащие слухи о нем, глава государства отсутствовал в столице, в заговоре принимало участие второе по положению в стране лицо, побежденные предприняли унизительную попытку выторговать себе у победителей прощение и т.д., и т.п.

Причина критических недоразумений, очевидно, в том, что, расставаясь на словах с «марксизмом», наша публицистика по сути своей сохраняет верность абсолютному большинству «марксистских» (а точнее, ленинских, или даже вообще «партийных») догм и штампов. Так и в случае с декабризмом соблюдается безусловное следование пресловутой ленинской теории «трех этапов» и знаменитому «декабристы разбудили Герцена» («потому, — как неизменно, хихикая, прибавляют, — что он в то время спал»). Кстати сказать, «разбудили» тринадцатилетнего мальчика Герцена вовсе не декабристы. На его счастье, ни в 1825 г., ни позднее он так и не узнал, чего же, собственно, те хотели, не держал в руках ни одного из основных написанных ими политических проектов и лишь слышал о них в позднейшем и более чем обобщенном пересказе. Прочти он их — и распростился бы со многими иллюзиями. Потрясло же его кое-что, связанное с казнью пятерых из них: невиданное нигде в мире и противное христианским законам повторное повешение, судебное убийство человека (Пестеля), повинного лишь в инакомыслии (обстоятельство, поразившее и смутившее в то время многих), благодарственный молебен по случаю успешного совершения казни...

Не вызывает сомнении, что, как и вся наша историческая наука, «декабристоведение» до сих пор исправно служило идеологии. В коммунистическом культе, где четко распределялись функции новых святых и мучеников, пророков и праотцов, за декабристами однозначно закреплялся пророческий ряд иконостаса. В пророческом ряду — декабристы, в праотеческом — Кампанелла с Томасом Мором, а в праздничном — В.И. Ленин на броневике. Пушкин едва не попал в этот иконостас. Умри Достоевский в Сибири — и он бы здесь красовался под биркой «мученик за социалистические убеждения».

Ясно, что там, где речь идет о культе, трудно ждать холодного беспристраст