Интеллигенция как зеркало европейской революции

Витторио Страда

Отступив от формальных правил, начну свое выступление с цитат, причем довольно пространных, а их источник назову позже, и в нарушение филологической нормы заменю несколько слов в цитируемых фразах, стараясь не исказить их смысла.

Перед лицом общества, основанного на немыслимых и беззаконных привилегиях, с уродливыми, порождающими угнетение институтами государственности, унаследованными от отжившего и потерявшего всякое оправдание прошлого, — интеллигенция «была расположена отречься от традиций и прошлого и ощущала себя призванной сделать попытку перестроить общество по совершенно новым проектам, которые каждый создавал, соображаясь единственно с собственным разумом».

Самое бытие интеллигенции способствовало тому, что она увлекалась отвлеченными политическими теориями общего характера и всецело отдавалась им, игнорируя препятствия, которые существующий порядок воздвигает на пути любых реформ, даже самых долгожданных, и опасности, которыми сопровождаются революции, даже самые необходимые. «На Западе интеллигенцию нельзя было отделить от государственных деятелей: первые вводили в практику новые идеи, а последние исправляли и ограничивали теорию с помощью фактов; в России же политический мир как бы распадался на две отдельные области, не имевшие сношений между собой. В одной из них управляли, в другой — устанавливали отвлеченные принципы, на которых должно было бы

-------------------------------

1 По теме данного выступления отсылаю к своим статьям: Западничество и славянофильство в обратной перспективе //Вопросы философии. 1993. № 7; Гуманизм и терроризм в русском революционном движении //Вопросы философии. 1996. №9; В свете конца, в предвестии начала //В раздумьях о России (XIX век). Сб. статей под ред. Е. Л. Рудницкой. М., 1996.

основываться управление. Там принимали конкретные меры, указываемые рутиной; здесь провозглашали общие правила, никогда не думая о средствах их применения: одни руководили делами, другие руководили умами». В результате «постепенно душа толпы покинула первую, чтобы внедриться во вторую. Интерес к существующему утратился, уступив место лишь заботам о том, что могло бы существовать, и кончилось тем, что жить стали в воображаемом идеальном граде, созданном интеллигенцией», где «все казалось таким простым и стройным, однородным, справедливым и разумным».

Таким образом, революция оказалась неизбежной. Но революция эта отличалась от всех предыдущих: с отменой законов религии и ниспровержением институтов гражданского общества «появились революционеры невиданного типа, которые доводили смелость до безумия, не поражались никакими неожиданностями, не знали сомнений и никогда не колебались ни перед каким бы то ни было намерением». Не надо думать, будто эти «новые существа» были чем-то мимолетным: «они образовали целую расу, которая размножилась и распространилась по всем частям цивилизованного мира, везде сохраняя одну и ту же физиономию, одни и те же страсти, один и тот же характер. Мы застали ее при своем рождении, и до сих пор она у нас перед глазами».

И хотя кажется, что эти цитаты принадлежат какому-нибудь либеральному или консервативному критику русской интеллигенции или извлечены из <Вех», многие, думаю, узнали их настоящего автора — Токвиля. В приведенных отрывках из книги «Старый порядок и революция» сделана единственная замена: там, где Токвиль говорит об Англии, у меня стоит «Запад», а «Франция» оригинала заменена на «Россию». А еще вместо слова «писатели» я использовал термин «интеллигенция».

Для чего такое экстравагантное вступление? Конечно, не для того, чтобы заключить, что русские радикальные интеллигенты — точная копия «новых существ», о которых писал Токвиль. Это было бы свидетельством прискорбного упрощения при компаративном историко-культурном анализе, хотя несомненно, что интеллектуалы, в современном смысле этого слова, появились во Франции в эпоху Просвещения, а наибольшее распространение этот тип получил именно в России, претерпев, правда, очень глубокие изменения. Впрочем, завуалированная ссылка на Токвиля сделана и не в пользу распространенного тезиса, согласно которому происшедшая в России в октябре 1917 года революция, явившаяся в свою очередь плодом так хорошо описанной Токвилем ментальности, будто бы была повторением и продолжением на более высоком уровне Французской революции. Этот тезис, пусть и не совсем безосновательный и разделявшийся и самими русскими революционерами, неприемлем, что я пытался доказать в других своих работах. Действительно, за короткий период существования якобинства были брошены семена того, что на российской почве расцвело пышным цветом и породило Нечаева и Ленина. Однако якобинство имело собственную специфику, в то время как его русский вариант преобразовался под влиянием последующей европейской мысли и исходный рационализм его французских предтеч соединился с немецким идеализмом и постидеализмом (от Маркса до Ницше), позитивизмом, и даже декадентством, и, конечно, с решающими исконными элементами русской культуры.

Просто смысл обращения к французскому автору в том, чтобы предложить в качестве критерия компаративно-исторического анализа идею — не для всех очевидную — что русская интеллигенция, при всех ее особенностях, не что-то уникальное, а часть сложного исторического явления — европейской интеллигенции нового времени. При этом национальная интеллигенция всех стран имеет свою более или менее выраженную специфику и оч