Заметки к предыстории прагматизма

В.В. Кирющенко

Исследования Чарльза Пирса наряду с работами Уильяма Джеймса и Джона Дьюи знаменуют собой целую эпоху философской истории. Эпоха эта, с одной стороны, в значительной степени воплощая в себе духовное наследие американского трансцендентализма, а с другой — исторически предшествуя началу «философской эмиграции» из Европы в Америку, безусловно, занимает центральное положение в развитии собственно американской мысли, обладая, вместе с тем, очевидной значимостью с точки зрения истории философии в целом. Однако в той ее части, которая касается философии Пирса, составляющей, вне всяких сомнений, ее исходный момент, она по сей день остается малоизученным наследством, лишь от случая к случаю востребуемым в философии науки и аналитической традиции. Работы У. Джеймса, Ф. Шиллера, Ч. Пирса, М. Блонделя и еще нескольких авторов часто объединяют под общим титулом «прагматизм» — несмотря на то, что сам Пирс всегда предпочитал оставаться в одиночестве. Поскольку термин «прагматизм» после 1903 г. все больше стал ассоциироваться с именами Джеймса, Дьюи, Шиллера и Папини, Пирс решил его изменить. Особенно Пирсу не понравилась популяризация прагматизма Джеймсом, так что он придумал новое название для своих идей — прагматицизм. Он говорил, что это название звучит «достаточно безобразно», чтобы ни у кого уже не могло возникнуть желания его присвоить [1 ].

Хорошо известно, что идеи, популярно изложенные Пирсом в ряде статей на страницах таких изданий, как Journal of Speculative Philosophy и Popular Science Monthly, во многом перекликались с положениями, которых придерживались самые разные мыслители, начиная уже с середины XIX в., но именно Пирс впервые придал им четкий и законченный вид, сформулировав в результате оригинальную теорию познания, ставшую идейным фундаментом его прагматической семиотики [2 ]. Первая из этих статей, «Закрепление убеждения» [3 ], послужила, по мнению исследователей, отправной точкой сформулированной Пирсом в более поздний период «теории исследования». В принципе данную работу принято рассматривать в качестве попытки примирения конфликтующих друг с другом постулатов религии и положений естественной науки, — в особенности учитывая то, как эти постулаты и положения сосуществуют в эволюционной теории Ч. Дарвина. При этом, однако, нельзя не учитывать два момента. Во-первых, центральное для упомянутой работы понятие убеждения — как установки, в опоре на которую человек обнаруживает готовность совершить то или иное действие, — Пирс, как полагают, позаимствовал у психолога Александра Бэйна [4 ]; во-вторых, Пирс понимал эволюционизм вообще как направление, которое должно вновь восстановить утверждавшуюся, по его мнению, еще в метафизике Аристотеля и позднее в ее схоластических интерпретациях у Фомы Аквинского и Дунса Скота идею закона как «энергетически присутствующей» в мире разумности. Все основные теории органической эволюции, как он полагал, имеют свои параллели и в других областях эволюционного процесса; в этом смысле к некоторым моментам развития научного знания вообще, и к идее научного закона в частности он считал приложимой, в равной степени, как теорию Дарвина, так и теорию Ламарка. Кроме того, в качестве иллюстрации эволюционного понятия закона Пирс также рассматривал и философию Гассенди. Такое принятие эволюционизма не столько в качестве отдельной теории, сколько как в целом верного направления мысли тесно связано с излюбленным Пирсом представлением об исторической непрерывности и, в то же время, объективной реальности общих идей. Попытка интерпретации схоластического реализма Дунса Скота при помощи фундаментального для эволюционизма понятия непрерывности нашла свое наиболее отчетливое выражение в так называемой «максиме прагматизма», подробное рассмотрение которой здесь не представляется возможным [5 ]. Остается лишь отметить то, что, пожалуй, наиболее радикальный и последовательный приверженец идей прагматизма, Карл Поппер, разворачивая свою эпистемологию объективного знания, применяет к идее научного прогресса именно эволюционную теорию Чарльза Дарвина [6 ].

Заслуживает интереса тот факт, что еще задолго до составления своего «Нового списка категорий» [7 ] — работы, пожалуй, для прагматизма в целом наиболее фундаментальной и важной, — Пирс переживает сильное увлечение рациональной космологией Лоуренса Хикока и философией романтизма. Сильнейшее влияние на ранние занятия Пирса, углубленно изучавшего критическую философию Канта, наряду с лекциями Ральфа Уолдо Эмерсона оказали сочинения фон Гумбольдта и в особенности «Письма об эстетическом воспитании» Шиллера [8 ]. Стоит также отметить, что важность возврата к исследованию кантовской философии в том ключе, который был предложен Шиллером и Гумбольдтом, позже была особо отмечена автором «Философии символических форм» Э. Кассирером [9 ]. Одна из версий списка категорий «романтического» периода представлена в статье Пирса “The Modus of the IT” [10 ], где он предпринимает первую попытку объединить субъективизм Канта, объясняющий мир в терминах ментальных категорий, и абсолютизм Гегеля, дедуцирующий сознание из «досознательной» активности. Данная попытка изначально подразумевала разработку общей теории, в описании которой должны были использоваться простейшие категории, выражающие идею соотнесенности, с наименьшим возможным дополнением. Изначально всецело опираясь на Канта, Пирс затем отступает от необходимости рассмотрения сознания как совершенно свободного от какого бы то ни было контекста не