Карл Густав Юнг о творческой фантазии

«... Ты ничего не говоришь и

ничего не выдаешь, о «Улисс»,

но ты задаешь нам работу !..»

Юнг К. Монолог «Улисса»

«Когда бы я ни читал «Улисса», мне на ум всегда приходит китайский рисунок.., на котором изображен человек в позе медитации; из его головы растут еще пять человеческих фигур, и еще по пять вырастают в свою очередь из каждой из этих голов. Эта картинка изображает духовное состояние йога, который уже почти избавился от своего эго и готов перейти в более высокое, более объективное состоя-ние самости. Это состояние «лунного диска, спокойного и одинокого» состояние сат-чит-ананда, сочетание бытия и небытия, конечная цель восточного пути осво-бождения, бесценная жемчужина индийской и китайской мудрости, превозносимой последователями на протяжении столетий».

«Как психиатр я чувствуя себя почти виноватым перед читателями за то, что оказался вовлеченным в шумиху вокруг Пикассо... И не потому, что художник и его довольно странное искусство кажутся для меня слишком мелкой темой - тем более, что серьезно заинтересовался его литературным собратом, Джеймсом Джойсом. На-против, к этой проблеме я испытываю острый интерес. Почти двадцать лет я зани-мался вопросами психологии графического представления психических процессов, то есть, фактически, я уже имею достаточную подготовку, чтобы рассматривать карти-ны Пикассо с профессиональной точки зрения.

Необъектное искусство берет свое содержание непосредственно из «внутрен-него». Это «внутреннее» не соответствует сознанию, поскольку сознание содержит образы объектов в том виде, как мы их обычно видим, и чей облик таким образом необходимо совпадает с ожидаемым. Объект Пикассо, тем не менее, отличается от ожидаемого - причем настолько, что кажется вообще несоответствующим никакому объекту из нашего опыта. Его работы... демонстрируют растущую тенденцию к от-клонению от эмпирических объектов и увеличению числа тех элементов, которые не соответствуют никакому внешнему опыту и происходят из «внутреннего», располо-женного позади сознания - или, как минимум, позади того сознания, которое, как универсальный орган восприятия, служит надстройкой над пятью чувствами и направлено вовне. Позади сознания лежит не абсолютная пустота, которая воздейст-вует на сознание изнутри и из-за него так же, как внешний мир воздействует на него спереди и снаружи. Таким образом, те живописные элементы, которые не находят никакого «внешнего» соответствия, имеют «внутренний» источник...».

«Тайна творчества, так же, как и тайна свободы воли, является трансцеден-тальной проблемой, которую психолог не способен решить, но может только опи-сать. Творческая личность также является головоломкой, которую мы сможем пово-рачивать разными сторонами, но всякий раз безрезультатно. Тем не менее, современ-ные психологи не отказались от исследования проблемы художника и его искусст-ва...» (3).

Цитаты о психологии творческого процесса, психологии рождения творческой фантазии, приведенные выше, взяты из аналитических работ швейцарского психо-лога Карла Густава Юнга (1875 - 1961), переведенных на русский язык всего лишь тринадцать лет назад (1983). О Юнге знали тогда лишь в тесных кругах сторонников и противников цюрихской школы. Даже в родном городе этот «отставной приват-доцент психиатрии» не числился среди местных знаменитостей, гордиться которыми так любят швейцарцы.

Карл Густав Юнг принадлежал к тому поколению мыслителей, которое сфор-мировалось в конце прошлого века, приступило к творческой деятельности в начале нашего века, главные свои открытия сделало между двумя мировыми войнами и, кстати, создало тот интеллектуальный климат, в котором, сами того не осознавая, мы живем до сих пор.

Рассел и Гессе, Хайдеггер и Пикассо, Эйнштейн... Можно было бы подобрать и совсем иные имена тех мыслителей, что родились примерно век назад и отрицали своим научным, художественным, политическим, богословским творчеством заветы XIX века. Но корнями это поколение связано именно с духовной атмосферой конца прошлого столетия. К концу прошлого века в сознании миллионов людей, пожалуй, впервые в истории человечества научное знание заняло доминирующее положение. Распространение городской цивилизации, индустрии и железных дорог, универ-ситетов и лабораторий, школьно­го образования, медицины, парламентаризма и про-чих рациональных нововведений было тесно связано с «расколдовавшей» мир нау-кой, открывшей человечеству перспективу безгра­ничного прогресса. Подобно тому, как на место «героической лени» уходящего в небытие вмес­те со всеми «вишневыми садами» феодального сословия явился деятельный буржуа, труже­ник науки отвое-вывал позиции у священно­служителя. Религиозный культ утратил значе­ние для боль-шей части образованных евро­пейцев: религия, особенно в протестант­ских странах, стала инструментом поддержа­ния морали, правил поведения, социальных инсти-тутов.

О морали викторианская эпоха заботилась куда больше, чем о загробном спасении, либеральная теология сделала Иисуса проповедником буржуазных добро-детелей. Не только социалисты, но и носители совсем иных идей (скажем, Достоевс-кий в «Зим­них заметках о летних впечатлениях») видели в этом религиозном мора-лизаторстве лишь попытку оправдания норм буржуазной культу­ры. Один из моти-вов в учении Фрейда о вытес­ненных в бессознательное влечениях мог возникнуть только в культуре, которая втай­не опиралась на подавление всего прир