О христианской теме в творчестве А.С. Пушкина

Г.Г. Хубулава

Предвижу, что у большинства людей, для которых пушкинское наследие стало частью жизни, избранная тема может вызвать недоумение. Нам нелегко представить с детства знакомого поэта в русле канонической православной традиции, и виной тому не только бытовавший многие годы и наиболее распространенный атеистический взгляд на его творчество. Сложен, безусловно, сам духовный путь, пройдя который поэт сумел в строке отразить чистоту христианского идеала.

Необходимо оговориться, упомянув, что великий русский поэт принадлежит светской культуре, но христианский аспект его творческого наследия от этого не теряет, а только прибавляет в цене. Тема христианского начала в пушкинском творчестве важна не как “terra incognita”, сама по себе, ибо таковой и не является, и не как «опровержение» недавнего к нему подхода. Христианская тема как доказательство неразрывной связи основ русской культуры и русского духовного начала, и, прежде всего, как пример трудного постижения Истины самым светлым и отзывчивым сердцем — сердцем поэта.

Свойственная просвещению идея человека как «венца творения» и «самоцели мира» повлияла на углубление наметившегося ранее раскола между многовековой церковной традицией и «просвещенным» образованным «новым поколением». Именно в «сомнительном» девятнадцатом веке, в пушкинскую эпоху в русском народе родилась кощунственная, но весьма характерная для времени пословица: «Церковь близко — да идти склизко, кабак далеко — да идти легко».

В этой атмосфере и складывалось первоначальное миропонимание молодого поэта, несомненно, окрылённого близкими юности идеями «царства разума» и свободы. Позднее нам невозможно представить выросшего в эту же эпоху, его Онегина идущим к Храму. А у лицеиста Пушкина с присущим ему озорством мир христианский впервые получает отражение насмешливое и кривое (совершенно в духе юности и времени) в его «Гаврилиаде». Поэма, в которой, мягко говоря, подвергается сомнению непорочность зачатия Сына Божия, позднее принесла поэту много душевной боли. По признаниям современников, хотя она и «оказалась сколь талантлива столь и кощунственна» [1] (К. Рылеев), Пушкин «многократно отрёкся от неё, даже указав на автора, как на другое лицо» [2] (Вяземский). Вместе с ироническим отрицанием христианской святыни чувственность молодого Пушкина переняла у просвещения ещё один свойственный ему культ — обожествление античности.

Пожалуй, никто из поэтов, за исключением Пушкина, не сумел так чувственно и зримо передать реальность языческих богов, открывавшихся ему в самых различных воплощениях. Вспомним, например знаменитую пушкинскую «Нереиду»:

Над ясной влагою полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь, воздымала» [3], —

или «Музу», наградившую юного поэта даром стихосложения:

Сама из рук моих свирель она брала.

Тростник был оживлен божественным дыханием

И сердце наполнял святым очарованьем.

Тем удивительнее, что, несмотря на, казалось бы, полнейшее отождествление своего самосознания с античными стихиями, Пушкин смог подняться над ними духовно и, в конце концов, отречься от них раз и навсегда.

Я слышу вновь друзей предательский привет

На играх Вакха и Киприды,

Вновь сердцу… наносит хладный свет

Неотразимые обиды.

<…>

Две тени милые, — два данные судьбой

Мне ангела во дни былые.

Но оба с крыльями и с пламенным мечом,

И стерегут — и мстят мне оба,

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах счастия и гроба.

В этих строках мы видим свет покаяния за «грехи молодости», но в них не отражено во всей полноте христианское сознание. А две великие тайны «счастия и гроба» влекут поэта от внешнего вакхического упоения реальностью в глубокий внутренний мир его души. Тайна гроба — неизбежность смерти. Дух, сознающий всю неизбежность кончины, тленность мира и между тем бесконечность жизни говорит в поэте в строчках знаменитой элегии «Брожу ли я вдоль улиц шумных»:

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать.

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

Значимой и даже знаковой остается в этих строках тема абсолютного одиночества (как некогда абсолютной свободы). Интересно, что изначально поэт утверждал, что даже его собственный дар не в силах уберечь его от смерти. В черновом варианте стихотворения была такая строфа:

Вотще! Судьбы не переломит

Воображенья суета,

И скоро с гробом познакомит

Забвенья близкая черта…

Здесь ещё неясно проступают размышления о высшем предназначении дара, получившие своё полное, гениальное завершение в «Пророке». А нынче тайны гроба всё дальше уводят мысли его от «прежних забав». Даже покой и воля, которых он так долго добивается в годы изгнания, и которые, как известно, поставлены Пушкиным выше счастья, не дают желанного успокоения его душе. В одном из Пушкинских писем 1828 года есть красноречивое свидетельство пережитого им духовного опустошения: «Теперь оставшимся малым силам и надеждам в сердце моём не могу отыскать решительно никакого применения. Всю жизнь мою стремятся обратить в унизительную шутку» (Из письма к Карамзину). Плодом пушкинского отчаянья — знаменитые «Стансы», с горькой иронией приуроченные к собственному дн

Внимание, отключите Adblock

Вы посетили наш сайт со включенным блокировщиком рекламы!
Ссылка для скачивания станет доступной сразу после отключения Adblock!

Скачать